Стр. 77

Вечером в роту прибыли три молодых, с румянцем на щеках, в шапках из рыжего меха лейтенанта–выпускника Свердловского военного пехотного училища. 14 апреля повторилось то же самое, что было 13–го. Мы лежали в завале, кричали Ура!, а финны продолжали нас уничтожать. Наши артиллеристы и минометчики вели редкий огонь, как бы показывая финнам, что еще живы. Три молодых лейтенанта в этот день погибли, а командир роты и политрук были ранены и эвакуированы в тыл.

Вечером я вывел роту из завала. Из 132 человек осталось 48. За три дня боев потери убитыми и ранеными составили 84 человека. Думал, что всё кончено, больше наступать не будем. Утром получил приказ вновь атаковать эту высоту. С криками Ура! рота залезла в завал и там застряла. Я кричал: Рота, за мною, вперед! Ура!, а финны массированным огнем артиллерии и минометов добивали нас.

Я не мог подняться, я ничего и никого не видел. Всё вокруг гремело, шипело, дрожала земля, завал был затянут дымом, пороховая гарь жгла глаза. Тяжело раненый заместитель командира батальона капитан Ситников отдал мне свой автомат ППШ и тут же скончался. Бросая в сторону винтовку, я метрах в пяти увидел пулеметчика, прижавшегося правой щекой к прикладу пулемета. Обрадовавшись, что я тут не одинок, пополз к нему. Переползая через бревно, получил ранение левого предплечья. Оставляя кровавый след на закопченном пороховой гарью снегу, я всё же дополз до пулеметчика. Из его виска струилась кровь. Пулеметчик был мертв. Оторвав кусок материи от маскхалата, я перевязал себе рану, забрал пулемет и под свист пуль пополз обратно, в тыл, к своим. Сколько оставалось живых в роте, я не знал.

На полевом пункте первой медицинской помощи мне обработали рану, сделали перевязку и отправили в медсанбат, а оттуда в армейский госпиталь в Вытегру. Там я встретился со своим ротным командиром лейтенантом Катанцевым Василием Михайловичем и раненым политруком Полковским. Мой политрук был ранен в ногу. Хоть и мучила боль, он не показывал вида. Второе ранение тоже не поколебало его духа. В горячке боя он словно не замечал боли. И только после очередного ранения массой минных осколков покинул поле боя. Политрук Полковский являл собой пример отваги.

О пребывании в Вытегорском армейском госпитале у меня сохранились и приятные, и страшные воспоминания. Уход за нами, кормежка, отношение врачей, сестер и санитарок к нам, раненым, было отличным. Но настрой у раненых был разный, он зависел от степени ранения. Мы — легко и среднераненые — находились в хорошем настроении и стремились быстрее поправиться и вернуться только в свои подразделения и части. А каково было безруким, безногим, потерявшим зрение? Тяжело…

Помню, как–то вечером в нашей большой палате одноногий солдат–сибиряк с еще забинтованной культяпкой второй ноги, после того, как врач сказал, что он скоро будет дома, плясал с костылями на одной ноге, радуясь и смеясь, говорил, повторяя несколько раз: Для меня война кончилась, я живой, я живой. Дома меня ждут жена и дети, корова отелилась, овцы окотились, я скоро буду дома, я и с одной ногой не пропаду. А в это время безногий разведчик, подорвавшийся на мине, отвернувшись к стене, плакал. Утром он был мертв. Разведчик отравился собранным за месяц снотворным.

Помню и другое, не менее страшное. В госпитале находился с оторванным средним пальцем младший лейтенант Кеня. В коже руки и в мягких тканях были обнаружены остатки пороховой гари. Отсутствовал на этой руке и мизинец. На допросе он признался контрразведчикам, что мизинец он отстрелил пистолетом в 1941 году под Тихвином, а средний палец — здесь, под Оштой. Кеню расстреляли.

— 77 —

Вы можете поделиться своим мнением о прочитанном, оставив комментарий.

Опубликовать личное мнение

вверх

Все права принадлежат Владимиру Коваленко и Надежде Ченковой