Стр. 79

В девять часов финны по громкоговорительной установке сообщили, что Сажко и омич перешли на их сторону с пулеметом и предоставили слово омичу. Он, обращаясь к роте, сказал следующее: Я и Сажко передаем привет командиру роты лейтенанту Коваленко и политруку и благодарим их за посылку. Привет от нас всей роте. Сегодня нас увезут в Вознесенье. Там нас будут хорошо кормить и нам на месяц дадут девушек, а потом мы уедем в лагерь в Финляндию. Мы останемся живыми и вернемся домой. Встретили нас хорошо. Переходите на сторону финнов.

Вскоре приехали командир полка и комиссар полка майор Лазарев — красивый, стройный, молодой, тактичный, любимец всего полка. На моем командном пункте — в нише, вырытой в обрыве оврага, в которой сверху капала вода и сыпался на головы песок, командир полка с пистолетом в руке закричал: Бегут, бегут! Раньше сбежал Глушков, теперь эти двое с посылкой. Застрелю, застрелю! Я дрожал и молчал, опустив вниз голову. Комиссар полка, успокаивая его, забрал у него пистолет. Отстранив меня и политрука от занимаемых должностей, командир полка уехал. Успокоив меня, вслед за ним уехал и комиссар.

14 июня политрука разжаловали в рядовые и направили в соседний 1226–й стрелковый полк. В пути следования он попал под минометный обстрел и погиб. Всё случившееся — и предательство пулеметчиков, и гибель политрука — я глубоко переживал.

Узнав о гибели политрука, я вспомнил, что у него в Ленинграде оставались жена и дети, о судьбе которых он ничего не знал. Но, надеясь всё же на встречу с ними в будущем, политрук собирал в сумку от противогаза те двадцать пять граммов сахара, которые нам выдавали ежедневно. Он бросил курить, чтобы те 300 граммов сахара, которые выдавали ежемесячно некурящим, ссыпать туда же. Я курящим не был, но всегда получал курево и отдавал его солдатам. Теперь же вместо папирос я получил сахар и отдал его политруку. Помню, как однажды, подняв сумку с сахаром, он сказал: Смотри, вот уже я сколько собрал, тут будет килограмма два. Может, скоро блокаду прорвут, и тогда я сахар пошлю жене. И я тогда подумал: Как же надо любить жену и детей, чтобы бросить курить и отказывать себе в сахаре.

Очевидцы рассказывали, что у ног мертвого политрука валялся распотрошенный его вещевой мешок и смешанный с землею сахарный песок…

После предательства пулеметчиков я впервые растерялся и дрогнул. Приходила мысль застрелиться, но я ее тут же отбрасывал. Я понимал, что самоубийство — это удел трусов и малодушных. Но я себя таким не считал. Появлялась мысль совершить вылазку в логово врага, пока не передал эту роту другому офицеру. Я и это отверг. Меня могли убить и финны, и свои. И тогда меня посчитали бы предателем, пытавшимся уйти к финнам. Ведь никто не знал моих истинных намерений. И я решил уже не в первый раз: что будет, то и будет. И ждал своей участи. Новый особист старший лейтенант Мисюра меня не беспокоил.

Командир батальона старший лейтенант Мустафин взял меня в свой штаб. Я оформлял боевые донесения и сводки, чертил схемы обороны, дежурил у телефона и выполнял другие поручения. Ходили слухи, что идет следствие, и будут судить. Но меня никто на допросы не вызывал. Так, день за днем, прошло короткое и тревожное северное лето.

— 79 —

Вы можете поделиться своим мнением о прочитанном, оставив комментарий.

Опубликовать личное мнение

вверх

Все права принадлежат Владимиру Коваленко и Надежде Ченковой